tama_ru

Гмерто, я не курю, если пью, то держусь в руках, хожу пешком, закатываю рукав и другой рукав, сегодня видела старика с розовым языком, покупаю подарки тем, кто со мной знаком и калачиком сворачиваюсь во сне, по весне надеваю юбку и шелковые платки, хвалю этих, не обижаю прочих, желаю доброго дня и спокойной ночи, словно перед тобой замаливаю грехи, встречаюсь с друзьями, говорю о королях и капусте, в курсе хороших вестей и в холодильнике не бывает пусто, варю кофе, выпиваю вишневый сок и, если это достойно чаши твоих весов, после ужина или даже во время сна сделай, пожалуйста, чтоб я была нужна, хоть кому-нибудь да нужна.

Всё случилось, не так, как когда-то читалось в книжках. Не рассказывал Гёте, ему показалось лишним и смешным говорить, что там было на самом деле. Мы условились и вот мы сидим на горячей крыше, играем в шашки, по-турецки, с огромной вазой созревшей вишни. Моя ставка - кедровый орешек из старой шишки, ставка чёрта - фланелевые штанишки с рваной дыркой на пол колена. Ну же, спрашивай, что же тогда душа? Да душа бы не стоила ни гроша, хоть поджарь её в масле, хоть потуши в вине, без кедровых орешков, без мира в ней.

Она, вероятно, неосторожна, смотрит в чужие лица, молча и долго потягивает кофе с ромом и подавальщица думает тоже мне принцесса на горошине, императрица когда я разрываюсь надвое работой с домом. Она выбирает специально такие места, несовременные, с клеймом нерж. на приборах, работающие до десяти, считает до ста мысленно в ответ на хамство и каждый раз верит что всех здесь можно ещё спасти. И белый воротничок смотрит с тоской на дурочку, одетую по случайности достойно земных царей, с яростью догрызает курочку с рисом, выпивает чай, старается поскорей вернуться к делам рутинным, бежать от её плеча, невзначай вернувшего наполненую никотином молодость, в которой отсутсвие денег можно было не замечать. Кончается перерыв, одинокая женщина выходит на улицу, вздрагивая на ветру, она всё сидит, говоря про себя "обещано, что все станут счастливы сразу как я умру."

земное ищет где послаще, земное плачет, честит высшее, земное свищет к лишним деньгам, земное полигамно, но рогам не радо, земному надо всего-то: знать, что нет для него ада; нравится земному высшего руководство, на него ругается, без него дерётся, под руководством земному пъётся и гуляется, что ни случается, земное знает, откуда оно берётся; высшее печалится, высшее пишет: земное теперь интересуют мыши, я же так не могу, душка, земное пеняет, мол, ленится владыка сфер воздушных, урожаи давеча были лучше и дыры растут в озоне а мне некогда разогнуть спину, прочистить уши, может уже выкинуть эту муравьиную ферму?

Я умру холодным вечером, рисуя крестик,
Выслушав и простив всё до последнего слова,
Холодным утром, где-нибудь полвторого,
Не то, во что ты веришь,
Но я воскресну.

Это ли твоё лобзание мой вечный крест, бесполезное знание что свинья не выдаст а бог не съест, памятуя о своём первом слове, вся плоть - трава, значит ещё один день да ночь, а может - два буду жевать наспех сваренную сладостную бурду, болтать по пустякам собирая упорядоченный бардак в голове, да как минимум две леонидные поясоорионные ночи, пассионарные полувлюблённые в астрономию и механнику разговоры, унаследовав все говоры и диалекты, я расскажу тебе о природе странствий и о твоей породе то, о чём ты догадывался и сам. О, конечно, я останусь тебя ждать, пока ты идёшь в небеса, на оставленные тридцать монет накуплю вина и груш, как нибудь проживу, лишь
лобзание твоё на устах.

Она орёт "Успокойся! Успокойся, говорю!"
Он хнычет "Моё,отдай."
А она кричит "По рублю! По царскому рублю на каждый глаз положили, венки, водка, зачем тебе это говно, ты не маленький, давно понял, что..."
"Моё - ничто? У меня всё есть!"
"Было! Говори "было", в прошедшем времени, "всё" требует своего имени!"
"Есть - он говорит, -есть! Я же чувствую, я не здесь, солнце, его лучи, ничего не торчит в груди, ты только отдай, а? Не молчи!"
Она шепчет "Успокойся, милый, я мёртвой, потом живой, всё как было, смотри"
Он агукает.

жжение, стеснение свободы движения вверх и вперед и впредь сеть локальных знакомств с обходным листком пока всем не отпустишь грехи, не простишь не считай что ты в отпуске, не отступай, не делай пропуски, вспомни движения вычитание внутреннего места, прыжок в два сложения, сожжение, месть - действия танца с ножами если остаться статично но может статься царство дружеских связей вязок узлов веревок уловок отмены казни разрубится в одну зиму снова пропасть сгинуть замерзнуть в тройном тулупе в поле зеленая дверца ни опереться ни перекатиться ни перекреститься ни покаяться кажется пепел урчит в сердце
соляной столб
руки поднял крестом
и шевелится

Гмерто, зачем ветер обнимает меня холодно? Гмерто, зачем у них болит голова? Гмерто, знаю, у тебя нет нелюбимых дочерей, у дочерей твоих - есть. Жалко шерсти, так пошли охотника за моей головой чтоб согревал до утра погоней, имя мое - луна, имя его - солнце. Право, не жалуюсь, только отпусти их, дай уснуть, для чего же иначе ночь, гмерто? В суе, в суе, в суе, гмерто чемо, имя твое. В сое и чечевице прорастает оно, не значит ничего ровным счетом песчинок заняты мы, не смотрим вверх, где ты укладываешь небеса по своему образу. Мы касаемся песка и сами мы песок и только боль живет с твоими сыновьями, и только боль - свет их очей, и только их боль - моя печаль, покуда смерть не разлучит нас. Слышишь, гмерто? Сейчас я кину в тебя яблоком.

Человеческое просыпается
поднимает веки
моет руки
ноги в зубы и побежало
колесом надавило, сжало грудь
куда-нибудь, как-нибудь, только не сейчас
Человеческое просыпается,
пьет, бросает
курит, бросает
не ест на ночь, утром не ест тоже
поев, чувствует себя гаже
Старше
блюет, сдирает кожу
не касается человеческого более
земное
у человеческого переработка по состраданию
у человеческого недельное бдение
что-то выпадает - не хватает кальция
и что-то ломится в груди, скалится
Человеческое просыпается
и кричит

Не нахожу места, не ищу даже, не дрожу, дрожи нет хотя масти не те вовсе - черные кости и валет - красный. Иду в гости, в гостях - лица такие, что яду напиться сладко, но неполадки во мне, не в лицах, сердце мое пылится, некому его гладить, некому сказать "гадость. фу. брось такие мысли". Значит, думаю, для меня нет места. Меня нет. Нет. Баста.

что чувствует тисовая доска когда в нее забивают гвозди, что чувствуется, когда тоска приходит, когда тебе говорят живи, не то, что надо, но вроде тянет, доска могла бы стать луком, но вот - сучок а тут того и гляди рассохнется и молоток, ее vis-a-vis, без дрожи стучит три раза по дереву, новое острие проходит сквозь, здесь не кость, не кость, больно кричала бы она кабы была живая

Стояла бы и дрожала, и было бы так жалко, что спрятала бы свое жало как прячут кошачьи когти, и было бы жить негде, и не было бы моим небо, которое вот так - небыль а этак белое б было, слов на листах досталось бы мало и сердце, подустав было, без устали в уста б било, уста бы также плели устало о всем, что было б ему мило, о том, что с ним тогда стало, когда сожгли все, оно жило, когда - послушаешь - кровь в жилах остановилась, так и осталась, а сердце гнало ее упрямо, она бежала бы, да все мимо, расставив точки над i primo, уста шептали бы ему "ма-ма".

никто мне там не звонил по случаю? нет, не мучаю себя, уже лучше, но сознание выключаю, не чаю мысли остаться близ берега, не бьюсь в бега, связки становятся все непосредственней, простыми медицинскими средствами, радиотерапией, ради?

Южное небо из синего ситца, под южным небом легко носиться, легко его удержать в ладони, звезды на нем словно земляника, сладкие и пахнут летом.
Мое небо - сукна серого, его не ткачиха - зима сделала, тяжелым, влажным, таким беспомощным, мое небо навроде всенощной ложится на плечи свинцовой тяжестью, вороны дырами в ткани кажутся, мое небо не место для грусти, оно раздавит любые чувства и скажет тоном палача "прости, прости".

в своей тяжести музыка напоминает сладкое ощущение утра, когда босыми ногами касаешься кафеля, молекулярное слияние, напряжение мышц, позвоночный столб, столп александрийский, немаяк, ловящий электрический ранний свет, но вверху над кончиками пальцев, горячими смятыми запястьями течет вода воздуха. музыка своей тяжестью напоминает утренний похмельный полет, в котором не о тор вать ся от земли

завтра, нет, послезавтра наступит то что называют - вот так, два слова с большой буквы - Новым Годом, празднуют - сейчас кажется даже знаю почему. новый год - эта такая веха, такое время когда можнот забыть больше чем обычно, когда говорят "завтра" (второго, значит, числа, или третьего)- завтра уж точно будет новое, все новое, ничего из того что болело раньше не переживет изменениеи стольких цифр в моих часах-календаре, не останется места для вчера. Время избавления от памяти, в памяти - зло человеческое, боль человеческая. Счастливые - не дураки - не наблюдают часов, не наблюдают ничего вокруг, им нечего запоминать, живут одним мигом, без прошлого и настоящего, меньше груза и легче, легче, легче, не касаясь земли ничем.